Белгородский государственный музей народной культуры

пр. Гражданский, 61ул. Мичурина, 43

Музей на пр. Гражданский, 61

работает ежедневно с
10:00 до 18:00,
в среду c 12:00 до 21:00,
выходной - понедельник.
Последняя пятница месяца -
санитарный день.

Вход в музей через двери кафе «Орион»

(4722) 32-21-23 - заказ экскурсий, мастер-классов, музейных уроков, уточнение расписаний

(4722) 32-20-73 - приемная

(4722) 33-67-56 - администратор

   Посмотреть на карте

Экспозиция музея на ул. Мичурина, 43

работает ежедневно с
10:00 до 18:00,
Суббота, воскресенье –
выходные дни
Последняя пятница месяца -
санитарный день

(4722) 26-84-96 - заказ экскурсий, мастер-классов, музейных уроков, уточнение расписаний

   Посмотреть на карте

Электронная почта

Этот адрес электронной почты защищён от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра., Этот адрес электронной почты защищён от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

Тексты

Тексты

Сказочной географии
Методический комплекс

Методический комплекс

«Сказочная география»
Карта

Карта

«Сказочная география»

Маршрутами сказок

imac

Белорусская сказка

Объекты: камень Алатырь (в произведениях древнерусской книжности и русских заговорах священный камень, «всем камням отец», ассоциируется с алтарём, расположенным в центре мира, посреди Моря-океана, на острове Буяне. Камень наделён целебными и волшебными свойствами (из-под него по всему миру растекаются целебные реки В память о Первокамне алатырем-камнем ещё недавно называли поморы северный янтарь, или «морской ладан», также наделяя его божественными и обережными свойствами).

Ходил по свету песенник. И сказочник по свету ходил. Вот как-то встретились они, стали вместе ходить. И так уговорились: один песни поёт, другой сказки сказывает. Кто что заработает, пополам делить.

Пришли в одно село, завернули в шинок, где мужики гуляли. Песенник и начал песни петь. Весёлую запоёт – мужики ногами притопывают, в пляс пускаются. Запоёт печальную – мужики принахмурятся, в чарку слёзы роняют. Кончил песенник петь, мужики хвалят: «Отродясь мы этаких хороших песен не слыхивали», – и надавали медных денежек, кто сколько мог. А сказочника и слушать не стали.

Вышли из шинка, песенник и говорит:

– Песня – правда, а сказка – вздор. Через песни ты мой хлеб ешь, а не я твой.

– Погоди, – отвечает сказочник, – больно спешишь. Где правда, где вздор, впереди видно будет.

Идут они по селу, а уже завечерело. Видят – в одной большой избе-пятистенке все окна светятся.

– Вот сюда зайдём! – сказочник говорит.

А там девки да молодые жёнки на беседу собрались. Которые кудели прядут, которые вышивают… Парни около девок крутятся.

Стал сказочник сказки сказывать. Весёлую расскажет – все смеются. Страшную говорит – все и дохнуть боятся, девки друг к дружке жмутся.

Кончит сказочник одну, ещё просят. Допоздна рассказывал. Накормили их досыта, да ещё кто кудели дал, кто пряжи. Вышли из избы, сказочник и говорит:

– Нет, брат, сказка правда, а песня вздор. Это ты через мои сказки хлеб ешь.

Тут они и заспорили. Песенник своё твердит, сказочник – своё. Спорили, спорили и на одном согласились: надо такого человека найти, чтобы их рассудил. Стали судью искать. Ну, им люди и посоветовали, сказали, что за рекой, на пчельнике, живёт старый пасечник, он дольше всех прожил, больше всех знает. Он и решит спор.

Переехали реку, пришли к пасечнику.

– Можешь ты нас рассудить? – спрашивают.

– А какая у вас тяжба?

– Такая и такая… – И всё ему рассказали.

Пасечник и говорит:

– Ну, садитесь, добрые люди. Я вас рассужу. Только вперёд покажите, кто что умеет. Кому первому начинать?

– Начинай ты, – говорит песенник сказочнику.

– Ну что ж, – сказочник отвечает.

Сел поудобней и начал.

Была б у меня хата тёплая да перина мягкая, сидел бы в печи хлеб пушистый, а в жбане был бы квас кислый, наелся бы я, напился да всю бы ночь байки баял, сказки сказывал. Это присказка, а сказка впереди.

Жил мужик ни бедный, ни богатый, и был у него единственный сын, а жена давно померла. Отец один сына растил, берёг да лелеял, ничего для него не жалел. И вырос сынок парням на удивленье, девкам на загляденье. Дорос до совершенных лет, тут отец и задумал молодца женить. Присмотрел в соседнем селе сыну пару: красивую девушку, статную и не бедную. Поговаривали люди про её семью всякое, да мало кто что скажет, всех не переслушаешь!

Вот поженили их, свадьбу, как положено, сыграли. И повезли молодую в дом к жениху, чтоб хозяйкой там была. Приданое за ней дали хорошее, всё новое, неношеное. Смотрит молодой, примечает – новое-то всё новое, а вот зачем молодая метлу с собой прихватила, да ещё старую, прутья в ней пообломаны, повытерты. Молодой и думает: «Неужто я своей жёнушке новой метлы не сделаю?! Завтра же с утра навяжу хоть три, хоть десять мётел. Пускай метёт, сколько душе угодно».

Легли они спать. Только задремал молодой муж, чует – жена с постели тихонько поднимается. Он один глаз приоткрыл, А она шасть к запечку, где метла стояла, берёт её да верхом садится. Тут уж он и второй глаз открыл, глядит в оба. Недоброе, видно, затевает! Она заслонку у печки отслонила, собирается на метле через печь в трубу вылететь. Вскочил он – да за метлу.

– Стой, ведьма, никуда не полетишь! И ведьмачить не будешь!

Изломал метлу и прутики разбросал. Она схватила от той метлы прутик, хлестнула его и крикнула:

– Я как была ведьмой, ведьмой и останусь! А ты был человеком, а теперь псом побегаешь.

Песенник руками всплеснул:

– Бывает же такое! Вот каково злую бабу в жёны взять!

– Погоди, ещё не то будет! – говорит сказочник. – Ты знай, слушай.

– И мне послушать дай, – сказал пасечник.

Так оно и сделалось. Стал молодой муж псом. Всё, как и раньше, понимает, а сказать ничего не может. То рычит, то лает. «Что же это она со мной сотворила?! Не житьё мне теперь. Пойду утоплюсь!»

А как к речке пришёл, на тёмные омуты, на бурливые водовороты посмотрел, страшно ему стало. «Утопиться никогда не поздно. Побегу дальше, увижу больше». И побежал на чужую сторону, где он никого не знал, где его никто не знавал. Из лесных краёв – в степь широкую. Селения там одно от другого редко стоят. Оно-то хорошо – людям на глаза не попадаться, да ведь голод не свой брат. А уж так он, бегаючи, проголодался, что, кажется, шкуру бы на себе изгрыз.

В той степи пас овец панский батрак. И как раз в ту пору собрался полудновать. Пёс и думает: «Сверну к пастуху, может, хоть корочку кинет».

Прилёг невдалеке, голову на лапы положил и прямо в глаза ему смотрит.

А пастух с утра до вечера, с ночи до утра в степи один. Словом перемолвиться не с кем. Вот и привык сам с собой разговаривать.

– Притомился пёс! – говорит. – Видно, издалека бежал! Верно, заблудился. Верно, от хозяина отбился. Верно, есть хочет.

И кинул псу корочку хлеба. А овцы тем часом разбрелись по пастбищу, того и гляди, совсем в степь уйдут.

– Эх, – говорит пастух, – не ко времени полудновать начал. Было б мне овец до кучи сбить, а уж потом за еду приниматься.

Только так сказал, поднялся пёс, побежал по большому кругу, согнал всех овец в кучу.

– Вот это пёс! – пастух удивился. – Вот это помощник! Переломил краюху хлеба пополам, половину себе, половину псу.

Теперь они так работу поделили: пёс отару пасёт, пастух на солнышке лежит, то дремлет, то песни распевает. Солнце за край степи ушло. Пастух загнал овец в кошару, замкнул замок и ключ к поясу привязал. Утром проснулся, говорит себе:

– Надо скорей кошару отмыкать!

Хватился ключа, а ключа на поясе нет.

– Батюшки! – испугался пастух. – Это что же такое делается! Должно, вора проспал.

Смотрит – овцы спокойненько траву щиплют, пёс около отары ходит, сторожит, приглядывает, и в зубах у него ключ на верёвочке висит.

– Ох, молодец мой пёс, молодец! – стал пастух приговаривать. – Надо его покормить, да и самому поесть не грех.

Любо-дорого поглядеть, как пёс ест. Кусок мяса откусит да сразу хлебом и закусывает. Ну, чисто человек, а не пёс! Пастух-то не знает, что тот и впрямь человек. Завернул пастух остатки еды в тряпицу и сказал псу:

– Коли ты такой умный, паси сам, а я своих в селе проведаю, как там жена, как детки.

Пошёл да и загостился. Три дня в селе пропадал, три дня в степи не бывал. Вернулся – пёс ему навстречу, за полу зубами хватает, к кошаре тащит. Посмотрел пастух, так и остолбенел: двенадцать овец зарезанных рядком лежат. Пастух на пса посохом замахнулся.

– Вот твоя благодарность за хлеб, за доверие!

А пёс его на другую сторону кошары тянет, будто с собой приглашает. И что бы вы думали? На той стороне лежат рядком двенадцать волков – и у всех горло перегрызено. У пастуха и посох из рук.

– Спасибо тебе! – говорит псу. – Мне бы так не управиться. Чего доброго, меня бы самого волки растерзали. Теперь-то всё ладно. Перед паном управляющим за овец волчьими шкурами откуплюсь. Тёплые из них шубы выходят. И себя не забуду – из овчин тулуп сошью.

На радостях закатился чабан в шинок. Пьёт чарку за чаркой, перед людьми куражится.

– Я нынче сам себе и пан, и князь. У меня подпасок завёлся, такой, не скажу какой. Только лучшего не сыщешь. Что хочу, то и делаю, никого не боюсь!

А тут как раз завернул в шинок управляющий – табак у него, вишь, кончился. Как завидел наш храбрец пана управляющего, так у него душа в пятки ушла. А управляющий на него напустился.

– Ах ты, такой-сякой, – кричит, – в шинке прохлаждаешься, а овцы без присмотру по степи бродят! Вот поедем сейчас к отаре, если хоть одна овца пропала, прогоню сейчас же. Прах тебя побери!

Приехали. Управляющий увидел зарезанных овец, затопал ногами:

– Так и есть, как я говорил! Теперь тебе век не расплатиться!

– Не туда вы смотрите, пан управляющий, в ту сторону поглядите. Там лежат тёплые шубы и для вас, и для главного управляющего, и для самого князя.

Повернул голову управляющий, да так и ахнул: двенадцать матёрых волков – один к одному и все, как один! Тут он и сменил гнев на милость.

– Как же ты их одолел? – спрашивает.

– Да не буду врать, – пастух отвечает. – Не я это, а мой верный слуга, мой помощник.

– Какой такой помощник?!

– А вон он, овец пасёт.

Пёс услышал, что про него бают, подбежал и поклонился управляющему. Да не просто мордой мотнул, а встал на задние лапы, правую переднюю в сторону отвёл и головой низкий поклон отвесил.

– Ну и ну! – только и молвил управляющий. – Это пёс панский! Не тебе, мужичьей кости, быть ему хозяином. Вот тебе десять рублей, а собаку – мне.

Пастух своего помощника и за сто рублей бы не отдал. Да разве с паном управляющим поспоришь?! Посадил пан пса в коляску и уехал. Привёз к себе, и такие в доме чудеса пошли, что пан ни на один час с собакой расставаться не хотел. День и ночь при себе держал. А тут как раз пановы именины подоспели. Съехались к нему гости, управляющие из других княжеских имений. Князь-то богатый был, земли-то у него немеряно!

Выпили паны, и, как водится, зашёл у них разговор о пустяках. Стали они собаками хвалиться. Именинник слушает, посмеивается. А уж когда все нахвастались, позвал своего пса и говорит:

– Покличь-ка мне Ивана, Романа да третьего – Степана.

Смеются гости: какое поручение собаке дают! Такой собаки и на свете нет, чтобы его выполнила! А пёс степенно из комнаты вышел, недолго пропадал, назад идёт, трёх слуг за собой ведёт. Паны и смеяться перестали, спрашивают у слуг, как кого зовут. Один отвечает:

– Я – Иван.

Другой отзывается:

– Я – Роман.

Последний говорит:

– Те двое – Иван да Роман, а я третий – Степан.

Тут паны поверили, какие собаки на свете бывают. А имениннику ещё мало. Велел собаке уголёк принести, чтобы трубку раскурить. Опять никто не верит: как же тварь четвероногая горячее принесёт?! Вот пёс входит, в зубах у него ложка, на ложке уголёк тлеет. И подносит тот уголёк хозяину трубку раскурить. У панов много времени на забавы, да и забавам конец приходит. Отпраздновали именины, разъехались гости. А главный управляющий остался и принялся просить пса себе в подарок.

Хозяин думает шуткой отговориться:

– Чтобы именинникам подарки делали – знаю. И сам сегодня подарки получил. А чтобы гость у именинника подарка требовал – такого не слыхивал. Главный управляющий своё гнёт: отдай да отдай ему собаку. Рассердился управляющий, сказал:

– Не достанется тебе мой пёс!

И главный рассердился:

– Коли так, мне не достанется и твоим не останется!

Вскочил в коляску, поскакал к самому князю. Что он князю наговорил, они вдвоём знают, а только утром уже от князя к управляющему слуги были посланы со строгим наказом: сейчас же пса князю представить. Батраку с управляющим не спорить, а управляющий против князя ничего не смеет. Отдал он пса, да ещё низко кланялся. Князь в комнатах пса держать не стал. Сколотили по его велению конуру, просторную, тёплую – к зиме шло дело, во дворе канат протянули, чтобы псу на цепи кругом бегать. Неспроста так князь сделал. Трёх лет не прошло, как женился князь. Через год родила княгиня сына, и – вот беда! – в первую же ночь пропал младенец, неведомо как, неведомо куда. Никто ничего не слыхал, никто ничего не видал. Искали, искали и следа не нашли. А теперь княгиня опять ребёнка ждёт. Мало ли что случится? Князь так думал: если пёс и вправду такой умный, как рассказывают, может, хоть он устережёт от беды неведомой.

Так оно и шло: пёс днём на цепи бегал, еду ему подавали прямо с княжеского стола. Ночью с цепи спускали. Вроде бы вольней, да двор княжеский – что твоя крепость: ограда высокая, ворота на засовы заложены, замками замкнуты. Затосковал пёс, обидно ему, всё-таки он человек! Может, и убежал бы, как-нибудь изловчился, да жаль ему княгиню молодую. Слышал он, как слуги меж собой толковали, что первого её младенца унёс неведомо кто: то ли цыгане, то ли нищие, то ли нечистая сила. «Поживу пока», – думает.

Замолчал тут сказочник, остановился дух перевести. А песенник его торопит:

– Давай говори скорей! Охота знать, что дальше было.

Усмехнулся сказочник:

– Зачем тебе слушать, как я вздор горожу?

– Вздор не вздор, а ты скажи, уберёг пёс младенца или не уберёг. И что с ним потом было?

– Э, нет, – покачал головой сказочник, – зима за весной не наступает, в середине лето да осень будут. И сказка своим чередом идёт.

– Хочешь слушать, так слушай, – пасечник сказал. – А слову не мешай.

Песенник замолк. Сказочник опять сказывает.

Через какое-то время родились у княгини два сына.

Князь от счастья себя не помнит. Созвал на радостях гостей. Пьют, едят гости, и князь с ними. Слуги гостям подносят и себя не забывают. Пировали почти до полуночи. Потом разошлись, огни погасили, спать легли. Князь говорит:

– У нас пёс надёжный, устережёт! – и тоже заснул.

Не знал он, что слуга за гульбой да весельем забыл собаку на ночь с цепи спустить. Бегает пёс вокруг двора по канату, цепью бренчит. Только полночь минула, сам собой замок на воротах открылся, сам засов отодвинулся. Крадётся в усадьбу ведьма, да прямо к дому. Признал сразу эту ведьму пёс – жёнка это его, та, что псом его оборотила. Рвётся он с привязи, но крепко канаты свиты, прочно цепь скована. Стал канат перегрызать. До половины перегрыз.

А ведьма уже из дому выходит, двух младенцев к себе прижимает. Рванулся тут пёс что было силы – лопнул канат. Зарычал пёс, на ведьму бросился. А у той руки заняты, она младенцев держит, ногами его пинает, к воротам пробивается. Рвёт её пёс острыми клыками, а следу не остаётся и кровь не течёт. Так бы и унесла детишек, да когда она уже у самых ворот была, запели первые петухи. Тут она младенцев и бросила, сама в ночной тьме будто растаяла.

Пёс подобрал младенцев, отнёс их в конуру и сам рядом прилёг. Обхватил лапами, телом своим греет. Ведь мороз на дворе, стужа лютая. На рассвете проснулся князь, встал, пошёл своих сынков проведать. Смотрит – обе колыбельки пустые, княгиня спит, и няньки спят.

– Ах, – закричал князь, – пёс окаянный! А я-то на него надеялся! Лучше бы я сам глаз не сомкнул, верней бы уберёг!..

Схватил двустволку заряженную, выбежал на крыльцо. Не раздумывая долго, вскинул ружьё – бах по конуре из одного ствола. Да сгоряча не попал. Тут пёс младенцев лапами расшевелил. Они и заплакали. Как услышал князь жалобный плач своих деток, чуть ума не решился. Бросился к конуре, ребяток слезами обливает, пса целует, благодарит. На выстрел уже все домочадцы выскочили, детишек унесли. И по приказу князя в тот же день надели на пса богатый ошейник, шитый шелками, самоцветными каменьями изукрашенный. Да пса княжеская милость не радует, лучше бы ему волю подарили! «Ну, ладно, – думает, – дождусь ночи, сам как-нибудь убегу. Я своё дело сделал!»

Пришла ночь, полночь с собой привела. И опять, как вчера, сами собой ворота растворились. Жёнка его появилась.

– А, – говорит, – тебе псом неплохо живётся. Вишь, как тебя разукрасили! Слушай же меня: ты мою летучую метлу изломал, младенцев у меня отнял, я больше над ними власти не имею… А над тобой имею! Хлестнула его прутиком и проговорила:

– Побегал ты псом, теперь птицей полетай!

И оборотился пёс соловьем. Да не серым соловушкой, а птицей красоты несказанной, невиданной. Шелка да каменья, что на ошейнике были, засияли перышками разноцветными. Поднялся на лёгких крыльях соловей, вокруг княжеского двора облетел, сам себе жалуется:

– Было бы время тёплое, лето красное, хорошо бы я прожил. Куда захочу – полечу, где вздумаю – поклюю да воды попью. А теперь зима лютая, стужа великая, все поля, все луга снегом закалило. Ни согреться, ни прокормиться… Чем так мучиться, лучше разом с жизнью расстаться!..

Сложил крылья и пал камнем на землю. Да какой у птахи вес?! Не убился он, даже не расшибся.

Что же делать! Надо дальше жить. Забился под стреху, ночь переждал. Утром полетел, куда крылья понесли, куда ветер направил. Прилетел в крестьянский двор, а там скирда гречки стоит. Да вся частой сетью-сильём оплетена сверху донизу, чтобы птицы зерно не клевали. Наша птаха думает: «Хоть с голоду, хоть в силках – всё одно пропадать! Может, зёрнышко изловчусь ухватить!» Ухватил одно зёрнышко, второе склевал, а на третьем в силках запутался. Что больше бьётся, то крепче волосяные петли держат. На ту нору вышел из избы хозяйский сын, мальчишечка-малолеток. Приметил птицу, сказал:

– Как же тебя, бедную, глупую, догадало в силках запутаться?

Освободил её и в дом принёс. А у того мальчишечки сестра была старшая, тихая да ласковая. Глянет – на сердце теплеет, усмехнётся – в тёмной комнате просветлеет, будто солнышко из-за облака выплыло. Увидела сестра птицу и говорит:

– Подари мне, братец, соловейку. Я тебе отдарю, чем захочешь.

Мальчишечка отвечает:

– Бери так, коли понравилась.

Понесла девушка соловья в горницу, посадила в клетку. Смотрит – запечалилась птица, голову набок свесила. Тут девушка дверцы растворила и говорит:

– Скучно тебе, видно, в клетке сидеть, полетай хоть по горнице. Была б весна, я б тебя на волю отпустила.

Соловей полетал по горнице, потом сел на клетку и запел. Так запел, что не слушаючи заслушаешься. Девушка вздохнуть боится, как бы той песне не помешать. Ровно жалуется соловушка на долю горькую, а какая та доля – не понять девушке. Смутно у неё на душе, роняет она слёзы, как берёза по весне, если кору надрезать. Кончил петь соловей, девушка слёзы утёрла и говорит:

– Часто в наш сад птахи залетают, песни свищут. А такой песни, как ты спел, не слыхивала. Не ведаю, кто ты таков, а только не птица. Чует моё сердце – человек ты.

Чуть промолвила, стал перед ней молодец – плечи широкие, кудри льняные, глаза голубые. Не успел молодец слово сказать, зашуршало что-то за печкой – и выползла оттуда змея, гадюка чёрная. Испугалась девушка, удивилась: откуда среди зимы змее взяться?! А змея прямо к молодцу ползёт, жалом грозится. Молодец не растерялся, наступил гадюке на хвост, стал заговор говорить:

– На синем море-океане стоит камень Алатырь. На том камне растёт яблоня. На той яблоне змеиное гнездо. В том гнезде – три шерстины: шерстина чёрная, шерстина белая, шерстина красная. На тех шерстинах лежит змея-скурлупия, ведьма лютая. Найдут на тебя, ведьма, три тучи, тучи грозные – одна каменная, другая водяная, третья огненная. Каменная побьёт, водяная утопит, огненная спалит. Не будет тебе места ни во мхах, ни в болотах, ни в гнилых колодах, ни в тёмных лесах, ни в зелёных лугах, ни в быстрых реках, ни в крутых берегах, ни в жёлтых песках, ни за межой, ни под межой, ни в траве, ни в крапиве. Этим разом, добрым часом плюю и дую на тебя, бесстыдную. Сгинь, ведьма, пропади!

Зашипела гадюка, свилась кольцами и дух испустила.

– Кто тебе та змея? – спросила девушка. – Почему на тебя зло имеет?

Тут рассказал ей молодец всю правду, как есть. Что я вам баял, то и она услышала. Устал я сказывать, да и сказке скоро конец – что долго говорить! Полюбилась молодцу девушка, и он ей полюбился, как водится. Невестины родители молодых благословили, свадьбу сыграли. Пожили недолго, потом муж сказал жене:

– Один я у отца; верно, крепко он тужит, думает, меня и на свете нет. Поедем к нему, его старость покоить. А твоим отцу с матерью утеха останется – их сынок, твой братец родимый. Как молодой муж сказал, так и сделали. К отцу поехали, хорошо зажили, а сейчас ещё лучше живут.

Кончил сказочник сказку сказывать. Сидят все трое, молчат. Потом песенник говорит:

– Ну, брат, твоя взяла! Сказка – правда, а песня – вздор.

А сказочник не соглашается.

– Как же песня – вздор, если через песню с человека заклятье спало.

Отозвался тут пасечник:

– Что ж вас судить, добрые люди, раз вы сами меж собой всё рассудили. Идите, народ радуйте. Когда вместе, когда поврозь, как придётся.